5
Осенью меня и Петьку отдали в школу. Перед этим отец купил мне штаны из «чёртовой кожи» и новые сапоги. Из кусочков фанеры он сколотил мне узкий ящичек, покрасил его зелёной краской и сверху крупно написал: «Алексей Глазов».
У отца тоже был такой ящик, только побольше. В нём он хранил свой столярный инструмент.
— Ну, Алексей Глазов, — сказал мне отец, вручая ящик, — отошло твоё время домики строить. Пора и поумнеть.
В школу я шёл серьёзный и строгий. Ящик хлопал меня по ногам. Впереди шагал Петька в длинноносых скрипучих штиблетах. Его провожал дядя Никита. Штиблеты тяготили Петьку. Он оглядывался по сторонам и морщился.
— Ничего, обносятся, — успокаивал его отец. — С запасцем куплены, на рост.
Учитель Александр Иванович посадил нас с Петькой за одну парту. Я вымерил парту, как усадьбу, и прочертил перочинным ножом посередине её глубокий след. Когда Петькин локоть заезжал на мою половину парты, я щипал его и шипел:
— Не лезь на мою усадьбу!
Я рассказал в школе, что Петьку дразнят «Сладкая патока» и «Тихий барин», что он боится лягушек, езды верхом и носит башмаки сороковой номер. Клички всем очень понравились и, как репей, пристали к Петьке.
Особенно же полюбилась мальчишкам придуманная мною игра «дави носы». Мы окружали Петьку в узком коридоре, и каждый старался наступить ему на длинные носки штиблет. Петька извивался, прыгал, приплясывал. Мы хохотали до слёз. Как-то раз я, Петька и Стёпа Мальков возвращались из школы. У пруда мы со Стёпой разделись, влезли в воду и принялись ловить рубахами карасей. Петька в воду не полез и остался на берегу. Мы наказали ему стеречь нашу одежду и обувь. Лов был хороший. Мы то и дело выкидывали на берег крупных рыжих карасей. Мелочь мы пускали обратно в воду. Я уже видел, как вечером мать ставит на стол сковородку с жареными карасями и говорит: «Ешьте Лёнькину рыбу».
Закончив лов, я выбрался на берег и не нашёл своих сапог. Долго шарил в траве, в кустах. Сапоги исчезли. Не было на берегу и Петьки. Я швырнул карасей обратно в пруд, лёг на землю и укусил себя за палец.
Домой я вернулся поздно вечером, сел в сенях и принялся стучать отцовскими сапогами, делая вид, что разуваюсь. На другой день я встретил Петьку в школе.
— Петя, отдай сапоги, — ласково попросил я его. — Ну поиграл — и хватит…
— Какие сапоги? — удивился тот.
Я напомнил, как мы со Стёпой ловили вчера в пруду рыбу, а Петька стерёг нашу обувь.
— Не нанимался я к вам в сторожа, — ответил Петька. — Посидел немного и ушёл.
Я погрозил Петьке, что стащу с него штиблеты. Он стоял на своём — про сапоги знать ничего не знает. Но я ему не поверил.
Начались заморозки. По утрам я стремглав бежал в школу. Под ногами хрустел тонкий ледок. Перед началом занятий я отогревал замёрзшие ноги в школьной кухне.
Целую неделю я скрывал от домашних, что у меня пропали сапоги. Наконец дома узнали.
Я сказал отцу, что сапоги попались очень плохие и уже успели износиться. Но он погрозил мне пальцем и приказал, чтобы завтра же сапоги были у меня на ногах.
В эту ночь я не спал. У меня начался жар. Меня трясло под двумя одеялами, словно я ехал на телеге по ухабистой дороге. В бреду я видел цветущую черёмуху. Белая и пышная, она заглядывала в окно. Я вскакивал, тянул к черёмухе руки и кричал:
— Мама, мамка! Черёмуха пришла! Черёмуха…
Болел я долго. Потом у меня что-то случилось с ушами. Все голоса казались мне неясными и далёкими, словно со мной разговаривали через стену.
Я плохо понимал, что творилось в нашей семье.
По вечерам все, кроме бабушки, куда-то уходили. Бабушка сидела у моего изголовья и громко рассказывала про хитрую лису и серого волка.
За окном падал снег, и мне казалось, что это черёмуха осыпала белые лепестки.
Взрослые возвращались ночью. Отец, весёлый и возбуждённый, приятельски подмаргивал мне:
— Поправляйся, коммунар, поправляйся! Скоро мы с тобой в колхозе жить будем… сады разводить начнём… Такое время подходит!..
Но однажды он вернулся хмурый и обиженно раскричался на мать и на Григория:
— Эх вы, родная кровь! За кого голос подавали? За Никиту. Какие у него права в артели жить? Ради обчества человек соломины не пожертвует…
— Да что ты, отец! — перебила его мать. — Не велик он богатей, Никита. Куда же ему без артели податься?
Но отец твердил своё: пусть Никита уезжает из села, нечего ему делать в колхозе.
Мне это понравилось. Я представил себе, как мы опрокидываем ненавистную изгородь и захватываем себе всю усадьбу. Черёмуха переходит на нашу сторону.
Но ничего этого я не увидел. Со здоровьем моим стало хуже. Я совсем оглох, и мать отвезла меня в городскую больницу.
Disqus
