Лев Кузьмин. ЁЛИНСКИЕ ПЕТУХИ
ДОБРАЯ ПРИМЕТА
— Итак, в поход! — сказал я весело и нахлобучил на голову брезентовый башлык.
— В поход! — сказал Дёмушка и добавил: — Выгляни сначала за калитку, не идёт ли мама. Если идёт, поход не получится.
Я выглянул. На улице за калиткой было пусто. Там только пузырились мутные лужи на дороге да зябко сутулились под дождём в палисадниках мокрые черёмухи и рябины. И всё там от дождя было серо и черно, лишь рядом с Дёмушкиным двором, словно теремок, блестела железною крышей новенькая, срубленная из свежих брёвен трансформаторная будка. Дождь шлёпал по крыше звонко, и крупные капли висели бусами на проводах.
«Ну что ж… Нам ничего… На нас теперь плащи, а вот как Спиридоныч по такому ненастью пошагает?» — подумал я и обернулся.
Но петуха рядом с Дёмушкой уже не было. На крыльце теперь стояла корзина с плетёной крышкой, петух тихо сидел в ней.
— Сами сначала понесём, — объявил Дёмушка. — Он всё ж таки учёный. Выставлять зря его под дождь всё ж таки не годится.
Но шибко учёный Спиридоныч так крепко отъелся на пшеничных премиях, что Дёмушку корзина с ним тут же и перевесила. Пришлось эту драгоценную ношу нести мне.
Я шагал по деревне и всё боялся, как бы мой пассажир там, в корзине под крышкой, не зашумел.
Я боялся, что тогда по всей улице распахнутся окна и все жители станут смотреть на меня и, может быть, даже закричат: «Эй, дяденька! Ты куда это петуха потащил? На рынок, что ли? Так нынче день не базарный, не воскресенье!»
Но Спиридоныч помалкивал. Он был или в самом деле очень умён, или просто-напросто ему нравилось кататься.
И окошко ни одно не стукнуло.
Лишь у самой околицы, у самой крайней избы соскочила с крыльца босоногая белобрысая девчонка. Она запрыгала под дождём, зачастила взахлёб:
— Дёмка, Дёмка, с кладами котомка! Опять в лес пошлёпал? Опять, не спросясь, подался искать того, чего нету? Вот ужо я твоей матери скажу! Вот скажу! И отцу скажу тоже.
Перевела дух, сладенько допела:
— А возьмёшь меня, Дёмушка, — не скажу.
Дёмушка не смутился, даже шагу не прибавил.
Он всё так же не спеша перешагнул в своих красных сапожках грязную колею, поравнялся с девчонкой и, не задерживаясь, мимоходом, показал ей кукиш.
Кукиш получился смешной, крохотный, потому что и сам-то Дёмушка был куда как невелик, но девчонка всё равно обиделась, фыркнула, заскочила в избу, грохнула дверью изо всех сил.
А тут и деревня кончилась.
Прямо за околицей стояли большие мокрые ёлки. В ёлках укрывались от дождя хриплые грачи.
Они там нет-нет да и перелётывали с места на место, и тогда дождевые капли с еловых лап так и лились холодным водопадом.
А потом мы вышли по узкой тропинке на край хлебного поля к изгороди. Тучи над полем неслись быстрые и очень лохматые. Дождь припустил вдруг пуще, но и так же внезапно стал утихать. Возможно, тут начала сбываться тёти Манина примета, что утренний гость приходит ненадолго, а возможно, дождь взял да и послушался самого Дёмушку.
Пока я примерялся, как бы мне с корзиной со Спирей да в долгополом плаще перевалить через изгородь, Дёмушка очутился на ней верхом, закричал:
Зря не лей
На тропинку меж полей!
Лучше плюхай
Возле речки,
Поливай там
Огуречки!
А над нами
Не старайся,
Поскорее
Унимайся!
И дождь стал униматься. Да тут и тропинка кончилась. Она вывела нас опять на широкую, в жёлтых ручьях полевую дорогу.
Петух, наверное, тоже услышал, что по корзине стало барабанить реже, и завозился под крышкой.
— Не пора ли ему пешочком пройтись? — спросил я Дёмушку.
Дёмушка согласился:
— Прогулка ему теперь не повредит.
И вот хотите верьте, хотите не верьте, а только Дёмушкин петух Спиря-Спиридоныч из корзины вылез, отряхнулся, оглянулся, весело вскрикнул «Куд-куды!» и пошагал рядом с нами.
И совсем, совсем напрасно я сравнивал его недавно с собачкой-моськой.
Собачки-моськи в походе вести себя не умеют. Они то отстают, то забегают, то путаются у хозяина под ногами. Им непременно надо каждый кустик обнюхать, у каждого столбика задержаться, и тащить моську на поводке одна сплошная канитель.
А вот Спиря-Спиридоныч — попутчик совсем иной!
На Спиридоныча и посмотреть-то было приятно.
Поводок ему нисколько не мешал. Петух выступал так важно, так уверенно, что теперь не только я, а любой бы встречный сказал: «Ого! Вот это пешеход так пешеход. Молодчина, Спиря! Доброго тебе пути!»
А погодка тем временем совсем разгулялась.
Пузыри по лужам прыгать перестали; в поле, в мокрую рожь мелконький дождик сыпался теперь пополам с солнышком; в тучах посветлело, засинело — и всё небо вдруг над нами словно бы поднялось вверх.
Я обрадовался, закричал:
Глянь-ка:
Встали небеса
Не на радуги крутые,
Не на башни золотые,
Не на ёлки и дубы,
А на то-о-онкие столбы!
Дёмушка подхватил:
Блестящие,
Наискось летящие
Через тучки
Сквозь оконца —
Все из дождика и солнца!
Я мигом понял, что это опять нам добрая примета, сказал ещё громче:
И удачлив, и погож!
— Клад найдём! — возликовал Дёмушка. А Спиридоныч захлопал крыльями, закричал:
— Кукареку-у!
Дёмушка петуха погладил, поправил на нём шлейку и вновь угостил зёрнышками:
— Умница! Дойдём до гремучих сосен, там опять прокукарекаешь. Сорок раз.
Disqus
